Журнал Взор. Японская живопись, восточная живопись, культура Японии, картины, японские художники. Статьи по культуре и искусству, фотографии фотобанка, фото природы, фото пейзажи.
0

ДВЕ ЯПОНИИ

ПОСТИЖЕНИЕ МИРА
Виктор Maзурик , Доцент кафедры японской филологии Института стран Азии и Африки при МГУ, Москва
Журнал Взор. Японская живопись, восточная живопись, пейзажи, картина. Статьи по культуре  и искусству, репрортажи, фотографии фотобанка, фото природы, пейзажи.

Японская живопись развивалась в тесной связи с искусством каллиграфии. И среди крупнейших художников этого направления можно назвать Сэссю.
Традиционная восточная живопись в Японии нашла свое выражение в гравюре на дереве, в частности в жанре укиёэ, который представляют такие знаменитые художники, как Судзуки Харунобу, Китагава Утамаро, Кацусика Хокусай, Утагава Хиросигэ, и другие.
Считается, что китайские иероглифы попали в Японию примерно в VI веке и легли в основу японской письменности. Но впоследствии были созданы сугубо национальные системы письменности - азбуки "хирагана" и "катакана". Это в значительной мере способствовало развитию японской литературы.
Классика японской литературы - "Повесть о Принце Гэндзи" Мурасаки Сикибу и "Записки у изголовья" Сэй Сёнагон - вошла в сокровищницу мировой литературы.
Представителями средневековой прозы являются Тикамацу Мондзаэмон и Ихара Сайкаку.
Всемирную известность получило старинное искусство пятистишия - танка, а также более поздняя модификация этого стихотворного жанра - хайку, яркими представителями которого стали Мацуо Басё, Кобаяси Исса, Йосано Бусон, Масаока Сики.
Сегодня весь мир с интересом читает книги таких известных писателей, как Акутагава Рюноскэ, Кавабата Ясунари, получивший в 1968 году Нобелевскую премию в области литературы, Абэ Кобо, Мисима Юкио, Оэ Кэндзабуро (лауреат Нобелевской премии 1994 года), Мураками Харуки...

Существует пять основных школ актеров театра Но: Кандзэ, Компару, Хосё, Конго и Кита, первая из которых, несомненно, самая крупная. Кандзэ, Компару, Хосё и Конго были основаны в XIV веке, а Кита - в начале XVII века.
Сцена Но - это квадрат со стороной в 5,5 метра. Она выдается в зрительный зал и накрыта сделанной по классическому образцу крышей для того, чтобы воссоздать натуральные декорации, которые в былые дни располагались на открытом воздухе. Построенная полностью из древесины хиноки (японский кипарисовик), она создает впечатление простоты и чистоты. С задней стороны сцены находится ниша глубиной примерно 122 сантиметра, в которой располагаются музыканты.
Главное действующее лицо в пьесе называется ситэ, а его сотоварищ - цурэ, второстепенный же герой - ваки.
Традиционная программа Но состоит из пяти пьес Но и трех-четырех фарсов Кёгэн, которые играются в перерывах между пьесами Но. Сегодня же, однако, обычным стало включать в программу только две пьесы Но, а в перерыве исполнять один фарс.
Традиция исполнения пяти пьес Но в одной программе является не просто причудой актеров или тех, кто заказывал представление, но основана на эстетических принципах самого искусства Но. В нем темп представления всегда подчинялся принципу, известному как дзё-ха-кю. Каждый аспект Но соответствует этому принципу.

К большому чайному действу - тядзи - гость начинает готовиться загодя. Порою на это уходит несколько месяцев. Обмен письмами с их канонической риторикой, обязательным сезонно-пейзажным зачином и почтительными формулами в конце, предварительные визиты к чайному мастеру (тядзину), когда в неспешной беседе определяется повод и "сценарий" будущего чаепития, - непосвященному всё это покажется обременительной данью традиционному этикету. Однако для знатока это важнейший этап создания особой зоны "взаимного отклика" (омоияри), без чего невозможно воплощение четырехчленной формулы чайного идеала великого чайного мастера Сэн-но Рикю (1522-1591): ва (всеобщая гармония), кэй (благоговейное почтение ко всему сущему), сэй (чистота как принцип существования), дзяку (незыблемый духовный покой).
Двадцатилетний опыт изучения японской средневековой литературы предстал передо мной совершенно в ином свете, когда в 1991 году я попал в чайную школу Урасэнкэ в Киото. Одно дело - читать книги об изысканности древних аристократов (кугэ) и мудрой аскетичности средневековых воинов (буси), и совсем другое - целый год прожить в мире старинной японской традиции, ежедневно облачаясь в кимоно, по многу часов сидеть на татами в мучительной с непривычки позе "сэйдза" с абсолютно прямой спиной и подогнутыми под себя ногами с неразведенными коленями. Поза эта не имеет аналогов в других культурах и соединяет в себе потенциальную свободу мгновенного движения в любом направлении с идеальным для медитации балансом всех частей тела. Части моего тела, и прежде всего ноги, выразительно сообщили мне, как много в японской культуре построено на стиснутых зубах и преодолении себя ради общения с тем, что вне тебя. Я понял, что правильно выполненные поклоны предельно точно соответствуют дзэн-буддийской этимологии японского слова, на другие языки переводимого как "приветствие" (аисацу - буквально: вытягивать и рассматривать). Это не просто соблюдение этикета, т.е. взаимопожелание здравия и благополучия, но тонкий процесс взаимонастройки, синхронизации дыхания, движений, что приводит к эмоциональному соединению почти на уровне телепатии. В японском обществе, которое веками представляло собой сложную иерархическую структуру, без этого, видимо, было просто невозможно. Не в этом ли секрет знаменитой японской интуиции? И еще одно важное "приспособление" (куфу): для избежания жесткого взаимодействия между двумя людьми, индивидом и группой, человеком и природой обязательно оставляется некий пространственно-временной, психологический и прочий зазор - ма. Смотреть на человека в упор - не просто невежливо, но глупо (манукэ - буквально: нет ма). Потому гость (кяку) и хозяин (тэйсю) в чайной комнате редко сидят друг против друга, но чаще под углом, наблюдая друг друга боковым зрением и внутренним (по тончайшим звуковым и прочим координатам).
Внутренний настрой и внешний вид гостя, включая его одежду, - всё должно соответствовать упомянутым четырем принципам Пути чая (садо). Всего, что может привлечь к вам внимание - необычные или излишне яркие краски, формы, запахи, звуки, следует избегать, иначе вы не сможете насладиться слиянием с вневременной и надличностной гармонией чайной комнаты. Часы на руке будут свидетельствовать о суетливой обремененности мирскими заботами, а кольца на пальцах представят серьезную опасность для лака и хрупкой старинной керамики чайной утвари. Главное же ваше сознание должно быть готово к пересечению "незримых врат" подвига. Приоткрытая створка калитки в сад, обязательный составляющий элемент чайного дома, - сигнал приглашения гостей. Вступив на "росистую землю" (родзи), вы должны всем телом и душой совершить паломничество из "горящего дома" мирского бытия в мир духовного покоя. Если увидите на тропинке камешек, крест-накрест перевязанный соломенной веревкой (не та ли веревка пересекла путь богини солнца Аматэрасу в небесную пещеру и спасла мир от мрака?), знайте, что это "кирпич" - данное направление закрыто. Зато сияющие влажной чистотой камни "тобииси" сами пригласят вас через изумрудные мхи в глубь сада к валуну, в углублении которого вас ждет родниковая вода и бамбуковый черпачок для ритуального очищения рук и рта.
Сад оказывает сильное воздействие на все пять чувств гостя и одновременно символически "разговаривает" с ним языком культуры. Извилистая тропинка, рисующая тернистый путь бытия, состоит из камней разной величины и конфигурации. Уменьшение их в конце тропинки создает ложную перспективу, словно раздвигая пространство сада. Важнейшую роль играют сочетания сезонных оттенков цвета - летние ирисы или лежащая во мху у дорожки алая звездочка осеннего кленового листа, белые пятна снега на дорожке - важнейшие записи в Книге жизни, которую только нужно уметь читать. Все пространственно определяющие точки сада незримо сориентированы на чайный домик.

Сад и гора вдали
Дрогнули, движутся, входят
В летний раскрытый дом.

(Перевод В. Марковой)

В этом трехстишии поэта XVII века Мацуо Басё очень точно передана психология пространства. Что позволяет саду и горе так свободно двигаться в сознании автора и читателя? Зона свободного дыхания космической энергии "ци" - ма. Суть планировки традиционного японского интерьера становится ясной только в том случае, если вы раздвинете стенные клетчатые рамы (сёдзи), и к вам в комнату через открытое пространство веранды, закрытой сверху далеко выступающим карнизом, "войдет" сад.
Японский дом не отгорожен от природной среды наподобие крепости, комната - лишь идеальная рамка для этого сада. Но и он только приглашение в мир природного ландшафта. В него обязательно вписан "заимствованный пейзаж" (гора, дальний храм и т.д.).
У крыльца или веранды гость оставляет страннические атрибуты - соломенные сандалии, а в случае дождя и бамбуковый зонтик или широкую шляпу - и входит в прихожую, имитирующую особое пространство духовного испытания в дзэнском храме для претендента на монашеское звание. Согнувшись в земном поклоне, проскальзывает в узкий лаз "нидзиригути" - еще один барьер на пути к Истине. За этим входом начинается иное пространство и время, отличное от обыденного.
Феодальные князья эпохи "брани царств" в XVI веке привыкли к атмосфере изысканной поэтической игры во время чаепития, когда хозяин стремился поразить гостей роскошью обстановки и выставками редчайшей китайской утвари. Поколениям дзэнских наставников и чайных мастеров Иккю (1394-1481), Сюко (1423-1502), Дзёо (1502-1555), Рикю удалось объяснить даже сильным мира сего, что мудрость самоограничения ведет к углублению в восприятии не только чая, но и собственного бытия, что "чай и дзэн - одного вкуса". Так родилась культура ваби-тя: мудрого аскетизма в чае, углубленного самосозерцания гостя и хозяина. Категория "ваби" употреблялась в разные века и в разных областях японской эстетики, но нигде, пожалуй, не раскрылась с такой силой, как в творчестве Сэн-но Рикю. Он всей своей жизнью воплотил идеал мудрого смирения мастера, который, достигнув вершин совершенства, идет дальше, то есть спускается с этих вершин, стирая грань между собой и новичком.
Даже не пытайтесь подражать этой "простоте и наивности". Это далеко не та простота, что "хуже воровства", как говорит русская пословица. За ней стоит подвиг трудного восхождения к совершенству. Но на пике совершенства мастер одинок, и так художник теряет своего гостя, ради которого он и живет. Идеал буддийского святого - бодхисаттва - отказывается от упокоения в нирване, чтобы протягивать руку спасения всем заблудшим живым душам. Эта этика самоотречения сплавлена в "ваби" с эстетикой. Рикю любил чашки керамистов династии Раку - темные и неказистые на первый взгляд, но такие удобные и легкие в руке, не обжигающие ее и сообщающие своей неровностью так много о породившей их глине, о руке мастера, об огне, расплавившем глазурь. Если белый цвет - источник всех цветовых оттенков, то черный - их итог, абсолютное небытие цвета, дзэнское "му", что особенно заметно в полумраке чайной комнаты, когда присутствие чашки обозначено лишь изумрудным свечением чая в ее глубине.
Князь Хидэсси морщился при виде черных чашек Рикю, как русский царь при виде черного фрака Пушкина, - это был скрытый вызов установленным правилам. Не нравился князю и узкий лаз в комнату, заставлявший оставлять снаружи оба меча - главный знак дворянского достоинства. Но всё это он терпел до поры ради неповторимого вкуса чая мастера Рикю.
Попав в специальную комнатку для ожидания, где всё приятно для слуха, взора, обоняния и осязания, где вам подадут по чашке едва подсоленной и отдающей пряными специями горячей воды - для подготовки идеального вкусового восприятия в дальнейшем, где таинственное свечение углей в зимнюю пору умножено отражениями их в черной лаковой рамке очага, а летом всё вокруг - картинa или надпись на свитке в нише, ветряной колокольчик под потолком - дышит прохладой, гости просто сидят молча или сдержанным шепотом делятся впечатлениями от сада, предвкушают ожидающее их действо, рассматривая вывешенный на горизонтальном свитке список предметов чайной утвари, не менее важный, чем список действующих лиц и исполнителей в либретто драматического спектакля.
Каждый предмет чайного действа - такой же его участник, как и гость. Его задача - быть идеальным участником единого ансамбля (ториавасэ), главным дирижером которого является чайный мастер. Свиток с каллиграфической надписью обычно дзэнского содержания определяет главную тему и стиль чайной медитации, это ее "партитура". Цветок в бронзовой или керамической вазе, а порой и в бамбуковой корзинке наполняет комнату ощущением сиюминутного и одновременно вечного бытия природы. Рикю призывал ставить цветы так, чтобы казалось, будто они по-прежнему растут в поле. Этим чайные цветы (тябана) отличаются от искусства кадо (икебана). Старинные предметы - чашка или керамическая чайница, бамбуковая ложечка для чайного порошка или сосуд для холодной воды - часто имеют собственное поэтическое имя и биографию, записанную на специальном деревянном ларце. Расколотая чашка склеивается, а золотые прожилки на линии слома становятся частью ее дизайна. К одноразовым предметам действа относятся льняная салфеточка для протирания чашки, бамбуковый веничек для взбивания чая и даже некоторые виды чашек.
Деревянные (с лаковым покрытием и без) подносы, керамическая и лаковая утварь - всё должно возвращаться хозяину в идеально чистом виде, для чего у гостей есть специальные салфеточки, которые они достают из-за пазухи, а после употребления их складывают в левый рукав кимоно. Чашку, чайницу и бамбуковую ложечку, а также парчовую салфетку "кобукуса" принято рассматривать отдельно после каждого чаепития в особом ритуале "хайкэн".
Слегка отодвинутая в сторону задвижка узкого лаза "нидзиригути" побуждает гостей по очереди неслышно проскользнуть внутрь чайной комнаты, предварительно положив перед собой параллельно коленям нераскрытый веер - еще один знак разделения пространства на свое, иерархически более низкое, и хозяина - более высокое.
Пройдя несколько шагов по определенной траектории (у каждого из четырех гостей она своя), посетитель чайной комнаты прежде всего в полупоклоне созерцает каллиграфический свиток в нише, а затем - очаг (зимний, врезанный квадратом в пол, или летний - в виде специальной переносной жаровни, стоящей на татами) и котел, в котором греется вода. Когда она уже готова закипеть, чайный котел не издает вульгарного бульканья, но только тихий шорох, называемый "ветром в соснах" (достигается это специальным наростом на днище котла, препятствующим образованию крупных пузырьков воздуха). Затем гости поочередно рассаживаются в иерархическом порядке, начиная с первого (сёкяку), который со своего места возле ниши с цветком будет вести от имени остальных гостей диалог с хозяином, в то время как второй выполняет функции его помощника, и кончая последним (цумэ), обязанности которого весьма многообразны: закрывать вход в комнату, передавать использованную чашку или другие предметы главному гостю...
Как запомнить все премудрости чайной культуры? В школе Урасэнкэ, как и в западных учебных заведениях, есть лекции, экзамены и т.д., но главное внимание уделяется традиционному способу передачи информации "от сознания к сознанию" (исин-дэнсин) в процессе практического сотрудничества учителя и ученика. При этом учитель всячески подчеркивает активность роли учащегося. Дзэнская педагогика не предполагает никаких разъяснений: если человек сам не способен дойти до сути предмета, ему ничего и не объяснишь. Мастер предпочитает не помогать в процессе обучения, но скорее "мешать", целенаправленно расставляя явные и скрытые препятствия, преодолевая которые ученик вырастает в уникального профессионала, не повторяющего учителя. К тому же осваивать мастерство нужно не головою, но всем телом, доводя до рефлекторного автоматизма сложную последовательность движений. Только тогда освобожденное от формальных забот сознание начнет изливаться неким естественным родником внутреннего содержания, являя не изысканную "чайную церемонию", как ее часто понимают иностранцы, а само чайное бытие как идеальную модель всякого бытия вообще. Создайте идеальную форму, не уставал повторять 15-й патриарх Урасэнкэ Сэн Сосицу, Великий мастер "Фениксово облако", и она идеально соединит ваше индивидуальное существование со вселенским.
Вначале гостей ждет настоящее таинство с углями - на их глазах хозяин снимает котел с очага и заменяет прогоревшие древесные угли на новые. Сочетание напоминающих красные хризантемы на фоне бежевого пепла с белыми знаками "звезд" или "брызг на волнах" с черными и белыми (есть и такие) углями, сложенными в канонической композиции для достижения определенной температуры воды в нужный момент, запоминается надолго. Специальный влажный пепел, насыпанный вокруг углей, должен дать более активное выделение кислорода и способствовать лучшему горению, а кусочек сандалового дерева летом или специальное ароматическое вещество зимой добавят "чистоты" углям.
За этим следует классическое угощение, несколько неожиданно звучащее по-русски - "камень за пазухой", поскольку своим аскетическим минимализмом напоминает о разогретом в очаге камне, который встарь дзэнские монахи действительно клали за пазуху в попытке согреться и ослабить чувство голода во время долгих медитаций. Вся традиционная японская кухня представлена здесь характерными особенностями - сезонность вкусовой гаммы и внешнего вида блюд, минимальная обработка пищи, изысканная простота сервировки, за которой скрывается немалая символическая сложность... Для того чтобы по достоинству оценить "кайсэки", нужно быть не просто гурманом, но иметь самостоятельный опыт приготовления всех подаваемых блюд.
Кушанья завершаются чайными сладостями, главная цель которых - служить вкусовой прелюдией к чаю, а потому их принято есть отдельно от него.
По завершении трапезы гости удаляются на время в сад для созерцания природных красот и отдыха перед основной частью чайного действа.
Что же такое Путь чая вообще и ритуал приготовления напитка "тяною" в частности?
Некий японский поэт, перефразировав пятистишие дзэнского наставника Иккю об "изначальном сознании", так ответил на этот вопрос:

Ты спросишь,
Что такое
Искусство чая?
Шепот ветра в соснах
На рисунке тушью.

Но этот образный ответ всё же не даст полного представления о чайной церемонии человеку, живущему в иной культурной среде.
Можно было бы сказать, что это - универсальная модель Бытия, в которой Истина, Благость и Прекрасное слиты воедино, по выражению буддийского экзистенциалиста Нисиды Китаро (1870-1945). "Точка совпадения Правды, Добра и Красоты" - так называется глава из его труда "Искусство и мораль", в котором он доказывает возможность соединения религиозного, этического и эстетического идеалов в кенотическом самоумалении, в самоотрицании эго (муга). Возможность подобного выводится не только из положений восточной философии (индуизма, буддизма, даосизма и т.д.), но и некоторых исторических особенностей японской культуры.
При внешней консервативности и традиционности в ней всегда присутствует удивительный динамизм, скрытый в механизме внутренней пульсации или циркуляции (каси, по терминологии филолога Идзири Масуро). Именно поэтому так важны в этой культуре "зоны пустоты" (ма), где циркуляция происходит особенно активно. Это самые важные зоны японской культуры. Отсюда пресловутая неопределенность японского синтаксиса, особенно поэтического - с его поэтикой "недосказанности" (едзе) и "ускользающей красоты" (категории "аварэ", "югэн", "саби"). Этим объясняется незаполненность сцены Но, ведущая роль пауз в традиционной музыке, пространство белого листа (схаку) в живописи, символические "сухие пейзажи" (карэ-сансуй) в дзэнских храмах, которые потенциально заключают в себе все возможные пейзажи Вселенной. Именно "пульсация" допускает удивительные компромиссы между диалектическими полюсами, не сталкивая и не разводя их, воплощая принцип "недуальности" (фуни). В подобном типе культуры физическое неотделимо от духовного, прошлое - от настоящего и будущего (японские художники всегда говорили о "вечном сейчас" - нака-има). Этим же вызвано и появление "квазиискусств" (термин профессора университета Кэйогидзюку Кобата Дзюндзо, 1926-1984), в которых слиты сакральный ритуал, высокое искусство, профессиональное ремесло и бытовое поведение. Освоение и функционирование этих искусств связаны со всеми пятью чувствами человека (в то время как на Западе эстетические функции признаются только за "языковыми" рецепторами слуха и зрения) и осваиваются обязательно в процессе телесного тренинга, хотя no существу затрагивают все аспекты духовной жизни. Самым ярким образцом квазиискусства Кобата Дзюндзо считает Путь чая.
Эта синтезирующая особенность японской культуры позволяет ей парадоксальным образом сохранять в многослойности сегодняшней культуры исторически очень разные модели восприятия, в основе которых лежит архаический пантеизм, чем-то напоминающий мироощущение младенца дословесного возраста. Возможно, поэтому японцы с такой легкостью относятся к своему стихийному религиозному плюрализму (отправление культов 2-3 религий одновременно - общая черта японцев).
Достоевский говорил о культурной неоформленности России, что позволяет ей быть местом соборной встречи разных культур, современные же японские философы полагают, что Япония сможет предложить миру образцы долгожданного синтеза распадающейся на глазах культурной целостности.
Метафизика прошлого, считает Имамити Томонобу (род. в 1922 г., руководитель Института эстетики Токийского университета) неизбежно сменится такими синтетическими философскими дисциплинами, как метатехника и урбаника, в основе которых лежит экоэтика, занимающаяся в числе прочего новой, целостной эстетикой - калонологией с ее платоновским идеалом калокагатии - единства блага и красоты. Это именно та красота, считает японский ученый, которая "спасет мир", поскольку только эстетический опыт который и в создании, и в восприятии художественного творения представляет собой некий субъективно переживаемый процесс, может вернуть утерянную в мире машинных скоростей человеческую темпоральность, без которой почти все наши ценностные установки теряют смысл, вернуть человеческому телу телесность, а душе - духовность. Вы сможете купить здесь разводной ключ Gerat по доступной цене. С помощью этого инструмента легко выполнять монтажные работы даже в труднодоступных местах, поэтому рекомендую его приобрести.
Иностранца часто ждет в Японии "культурный шок" от столкновения с невообразимо архаическими черточками сознания и быта рядовых японцев или с проявлениями эстетического сознания в неожиданных для нас зонах (например, в туалетах). Причина всё та же - невероятный синкретизм мировосприятия, более активная, чем у нас, опора на правое полушарие мозга в повседневной практике. Академик Н.И. Конрад в 20-е годы прошлого века писал, что если в духовной культуре индийцев доминирует религиозная составляющая, а у китайцев - научно-аналитическая, то японцы ярче всего проявили себя в ремесле и искусстве. Правда, для адекватного восприятия японских художественных шедевров людям Запада пришлось бы вернуться в собственное средневековье или даже в античность. Машины времени у нас, к сожалению, нет, зато уже в нескольких российских городах есть чайные комнаты с их особым измерением времени и пространства. Заглянем же туда вместе с вернувшимися из сада гостями, которые вновь созерцают нишу, где на месте свитка находят цветок в вазе, а также приготовленную чайную утварь и котел.
В благоговейной тишине, после общего поклона хозяин (тэйсю) совершает глубокий и медленный выдох, отточенными и слитыми в один ритмический ряд движениями расставляет перед собой предметы чайной утвари,: символически протирая их шелковой салфеткой "фукуса", насыпает в чашку тончайший светло-зеленый порошок из высушенного и смолотого чайного листа высшего качества и заливает его небольшим количеством воды, нагретой до 70-90 градусов.
Затем энергичными движениями бамбукового веничка он "замешивает" получившуюся густую чайную массу, добавляет в нее еще немного воды, вновь размешивает то, что получилось, и ставит чашку в направлении главного гостя. Тот подползает к чашке на коленях (если комната мала) или подходит, садится уже перед чашкой, берет ее и возвращается на свое место. После поклона в сторону второго гостя и хозяина он молча поднимает чашку обеими руками чуть выше уровня груди и кланяется (левая ладонь под донышком, а правая придерживает чашку сбоку).
После этого он в два приема разворачивает чашку на 180 градусов лицевой стороной к хозяину и выпивает, не наклоняя спины или головы, 2-3 глотка густой зеленой массы с непередаваемым запахом свежего листа. Поставив чашку на татами перед собой, первый гость протирает место, которого коснулся губами, специальной салфеточкой и, развернув чашку лицевой стороной к себе, обеими руками передает ее второму гостю, который, таким же образом отпив свою долю, посылает чашку далее. Последний гость по просьбе первого возвращает чашку для всеобщего осмотра, после чего ее берет тэйсю, который наливает в нее горячую воду, совершает обряд очищения и заканчивает ритуал приготовления, удалившись из комнаты.
На этом заканчивается центральная часть действа с "густым чаем" (кои-тя), и начинается более свободная по форме, не такая созерцательно углубленная фаза "жидкого чая" (усу-тя), перед которым подаются "сухие сладости". Сам же чай представляет горячую жидкость, поверхность которой покрыта светло-зеленой пеной из микропузырьков воздуха, образовавшихся после энергичного помешивания бамбуковым веничком. Диалог первого гостя и хозяина становится оживленнее - он касается авторов чайной утвари, присвоенных ей поэтических имен и т.д.
Затем хозяин последний раз кланяется всем за порогом комнаты и исчезает в чайной кухне "мидзуя", а гости, еще раз рассмотрев цветок в нише, очаг с котлом и все оставшиеся возле него предметы чайной утвари, выходят по очереди, унося в душе образ калокагатии мира ваби: Гармонии - Почтения - Чистоты - Покоя.
В числе привычных для нас и практически снятых в традиционной японской культуре оппозиций (хотя японские ученые и политики могут спорить на эти темы бесконечно) можно назвать пары "национальное - иноземное" и "старое - новое". Авангард японцы всегда считали оборотной стороной традиции и, интуитивно зная, что крайности сходятся, через самый крайний авангард всегда пытались пробиться к собственным корням, а в зеркале чужой культуры разглядывали прежде всего свою уникальность.
Поэтому японцы зачастую оказываются левее самых левых из западных модернистов. Так, например, весьма ярко представленный в монографии Е.Л. Скворцовой "Современная японская эстетика" профессор Префектурального университета Токио Кавано Хироси (род. в 1925 г.) приветствует "технократический экуменизм" компьютерной эры, полагая, что вслед за периодом классической греческой эстетики и итальянского Возрождения он принесет новые художественные открытия человечеству. Сознание человека, не скованное более косностью тела и традиционных материалов, из чистой информационной плазмы создаст синтез практики с духовностью на новом уровне, превосходящем всё, что существовало в прошлом. Это, по мнению японского философа, с помощью "мягких алгоритмов" очеловечит машину, а человеку даст новые, беспрецедентные возможности. Снимаю шляпу перед оптимизмом сэнсэя, но для нашего отечественного искусства эпоха сияющих, а потом и мрачно поблекших утопий, кажется, осталась во временах Андрея Платонова. Хорошо бы, конечно, ошибиться, но современное общество напоминает мне беспечного автолюбителя, который, катясь на пределе скорости вниз по крутому откосу, вместо тормозов жмет на газ. Иногда, слушая неумеренные восторги оптимистов относительно новой "информационной цивилизации", кажется, что всё это уже много раз было в истории.

Год за годом всё то же:
Обезьяна толпу потешает
В маске обезьяны.

Мацуо Басё (Перевод В. Марковой)

Болезненный аутизм и неадекватная агрессивность современных японских школьников уже начинают беспокоить поколение их отцов. Эту прореху в культуре не заткнешь ни мобильными телефонами и компьютерными чатами, ни виртуальными любимцами, вроде тамагочи. Суррогаты реальности умножаются с пугающей скоростью, и не все из них безобидны даже для физического здоровья. Несколько лет назад сотни японских детишек попали в больницы из-за "непросчитанных" эффектов компьютерной анимации, вызвавших у них серьезное расстройство психики, а ведь это еще только "цветочки" компьютерного бума. К телу новая информационная цивилизация подбирается через генетические коды, а к сознанию - через детские игрушки, СМИ, интернетную педагогику и т.д. Создав расширяющийся поток псевдоинформации, мы рискуем попасть под его тотальное влияние.
Мутацию ценностной системы продемонстрировал Имамити Томонобу, перефразировав силлогизм Аристотеля из "Никомаховой этики": теперь не средства подбираются соразмерно цели, но цель соразмерно возможностям, которые в информационной сфере значительно обгоняют всякое целеполагание.
На мое замечание о том, что современная технология всё дальше уходит от контролируемых человеком размерностей, кто-то из студентов ответил мне с эпическим спокойствием, что если человеческий род сменится в процессе эволюции "более совершенными существами", то ничего трагического в этом не будет. От такого прогрессистского детерминизма мне стало не по себе. Словно из глубины японского средневековья на меня повеяло духом саби - вселенской отрешенности, в которой преодолено всё "иллюзорно-личностное".

Вокруг только скалы -
На снежной тропинке
Следов не осталось.
Никто не приходит,
Никто не встречает.

Информация любезно предоставлена Посольством Японии в РФ ГМВ - Государственный музей Востока.

Моя корзина

Товаров, шт.: 0
Стоимость, руб.: 0

Альбом Самара
Количество:
Свет небесный. В.А. Росов. Этюды о картинах Н.К. Рериха. Альбом
Количество:
Шишкин Иван. Сосны, освещённые солнцем. Этюд. Репродукция B3
Количество:
Красное и белое. Гельтс Л. Фото постер А4+
Количество:
Шишкин Иван. Лесная заводь. Осень. Репродукция B3
Количество:
Летний вальс. Гельтс Л. Фото постер А4+
Количество:
Сверчков Н. Охота на волка. Репродукция B3
Количество:
Розовый мак. Гельтс Л. Фото постер А4+
Количество:
Бош Е. Урок стрельбы. Репродукция B3
Количество:
Боголюбов Алексей. Сорренто. Репродукция B3
Количество: